10.08.2017

Алексей Цветков Небоскребы и руины

Демонстрации протеста против так называемой «реновации» жилого фонда проходили в этом году далеко не только в Москве, но москвичи наверняка удивятся, узнав, где еще. Мне далеко ходить за примерами не надо: с некоторых пор жители ряда районов города Нью-Йорка выходят на такие митинги довольно регулярно. В основном это происходит в исторически беднейших районах, где большей частью живут афроамериканцы и выходцы из Латинской Америки: они протестуют против открытия ресторанов и магазинов, нацеленных на более зажиточные группы населения, а также против строительства новых многоэтажных домов на месте ветшающих старых. Чем же не угодили коренным жителям динамичные предприниматели, и в чем тут сходство или различие с Москвой?

Дело в том, что рынок жилплощади в Нью-Йорке крайне тесен: в Манхэттене, хотя речь не только о нем, строить сейчас можно только на месте снесенных зданий — остров не раздвинешь, а Нью-Йорк, если кто не знает, размещен преимущественно на островах. Но зачем же тогда сносить? Не проще ли отремонтировать? В любом случае эта реновация происходит не по команде мэра, а тем более Белого дома, не имеющего особой власти над руководством города или штата. В основном она повинуется рынку, и здешнее ее название — «джентрификация», то есть «облагораживание». Кому может претить облагораживание?

Тут я бы привел в качестве примера и модели судьбу одного известного района, южной оконечности Манхэттена, издавна именуемой The Village, то есть «деревня», хотя это никакая не деревня, а сердцевина города, из которой он, собственно, и вырос — именно там расположено здание городского совета. Исторически это был иммигрантский район, где новоприбывшие жили и работали на многочисленных фабриках; многие здания до сих пор сохраняют атрибуты своего производственного прошлого. Вскоре после начала минувшего столетия здесь, пользуясь дешевизной, стали селиться художники и богема, район приобретал то, что впоследствии стали называть гламуром, и даже я, прибывший в середине 70-х прошлого века, застал времена, когда еще сравнительно дешево можно было купить здесь так называемый «лофт» — бывшее фабричное помещение, которое переоборудовали под просторную квартиру с совмещенной художественной мастерской. А в кое-каких кварталах, например в East Village, селиться было еще дешевле, но небезопасно.

Но сегодня эти времена далеко в прошлом. Богемы здесь давно нет, эти места ей теперь не по карману. Здесь селятся в основном очень состоятельные люди. Богема частично откочевала на северо-запад, в район Челси, где появились многочисленные художественные галереи и модные кафе, хотя лет 15 назад это был не слишком престижный район Манхэттена.

В каком-то смысле богема приобрела себе репутацию буревестника джентрификации. Она предпочитает крупные города с развитым рынком галерей, где квартплата в зажиточных районах ей не по плечу, и поэтому все время пребывает в поиске мест, где эта квартплата ниже, пусть и без особых удобств. Как только концентрация поселенцев, с их мастерскими, а затем и галереями, становится заметной, там открываются модные магазины и кафе, обслуживающие запросы нового контингента, а затем подтягиваются более состоятельные переселенцы, привлеченные оптимизацией атмосферы, — и, конечно же, сообразительные застройщики, торопящиеся извлечь из всего этого свою выгоду. Механизм, как мы видим, вполне стихийный и не опирающийся ни на какие административные меры. Что же здесь не устраивает коренных жителей района, почему они выходят на свои демонстрации с требованиями прекратить все эти улучшения, и кому они эти требования предъявляют? В конце концов, условия их собственной жизни тоже улучшаются, а стоимость их недвижимости растет.

Но вот это как раз и является в их глазах проблемой. Чем комфортабельнее жизнь в районе, чем ниже в нем преступность и степень нищеты, тем выше цены, тогда как доходы прежних жителей за этим ростом цен не поспевают. У домовладельцев, конечно же, параллельно поднимается стоимость их собственности, и застройщики предлагают им миллионные суммы выкупа, но искать новое жилье надо в том же Нью-Йорке, так что прибыли эти сомнительны. Кроме того, у них растет налог на недвижимость, который приходится платить из прежних неэластичных доходов. Но еще хуже ситуация для большинства квартиросъемщиков, которым в результате повышают квартплату — их практически вытесняют.

Впрочем, материальная сторона дела — лишь часть сопутствующих неудобств. Для людей, которые в таком районе родились и выросли, он представляет собой нечто большее, чем просто почтовый адрес: здесь у них родные и друзья, им знакомо каждое дерево и булыжник в мостовой. К тому же в Нью-Йорке и других крупных американских городах иммигранты обычно селились в общинах, сохраняющих традиционные этнические и культурные связи. Для них вторжение космополитических хипстеров — симптом разрушения этой общности и отчуждения, особенно в Гарлеме или Чайнатауне, где такое вторжение очень контрастно. Бруклинский район Вильямсбург был еще недавно местом расселения евреев-хасидов из Венгрии и Румынии и пуэрториканцев, с низкими доходами населения и высокой преступностью, но затем ситуация развивалась по стандартной модели: сюда, соблазненные низкой квартплатой, двинулись всё те же художники, а за ними — народ побогаче. Сегодня Вильямсбург — один из самых привлекательных районов города, с шумной и разнообразной вечерней жизнью. Вот только прежние обитатели встречаются на улицах всё реже.

Единства мнений по поводу выгод и недостатков джентрификации нет, и разногласия тут — не только между коренными и пришельцами. Так, например, Джон Бантин на сайте Slate прямо оспаривает существование тенденции к вытеснению малоимущего населения из благоустраиваемых районов, ссылаясь при этом на исследования респектабельных экономистов. Трудно, конечно, сомневаться в том, что население городов, из которых выпотрошена их исходная индустриальная база, таких как Детройт или, скажем, Акрон в штате Огайо, порадуется вторжению денежных переселенцев, которые могут инвестировать не только в жилой фонд, но и в предприятия с новыми рабочими местами. Впрочем, даже Бантин и цитируемые им экономисты делают исключение для трех городов: Нью-Йорка, Чикаго и Вашингтона, — где вышеописанные проблемы слишком уж реальны и наглядны. Странно, однако, что ни словом не упомянуты города западного побережья: в середине 70-х мы с приятелем снимали двухкомнатную квартиру в приличном районе Сан-Франциско за 300 долларов, а сегодня это самый дорогой город в США, и такая цифра вызовет там лишь горький смех.

Дороговизна естественным образом сопутствует джентрификации, потому что никому не придет в голову строить новую руину на месте старой, но цены растут непропорционально. Застройщик, которому удалось заполучить клочок земли в Манхэттене, старается извлечь из него максимальную выгоду, и сегодня в силуэте города доминируют небоскребы-иглы, квартиры в которых не по карману даже миллионерам — на некоторых этажах свет никогда не зажигается, это просто запасные аэродромы для заморских толстосумов.

Между тем население крупного города состоит не из одних миллионеров, сектор обслуживания нуждается в огромном количестве персонала, и большинство этих людей до недавнего времени получали минимальную зарплату — 12 долларов в час. Принимая во внимание, что средняя квартплата в том же Манхэттене за квартиру с одной спальней составляет сейчас немногим меньше 3 тысяч долларов, можно сосчитать, сколько в результате остается на жизнь и догадаться, в каких условиях на самом деле живут все эти продавцы, официанты, горничные и грузчики. Крупные города с прогрессивной администрацией пытаются искать выход из этой ситуации и проводят референдумы о повышении минимальной зарплаты, но результаты пока трудно считать утешительными. Три года назад Сиэтл принял постановление о постепенном введении минимальной зарплаты 15 долларов в час — жилищную проблему это не устранило, но, согласно заслуживающим доверия данным, привело к заметному сокращению количества рабочих мест.

История подобных попыток облегчить жизнь малоимущим слоям городского населения усеяна провалившимися экспериментами. Один из крупнейших имел место в Нью-Йорке, куда после окончания Второй мировой войны прибыли десятки тысяч демобилизованных в поисках работы, что привело к резкому скачку квартплаты, и в 1951 году власти штата приняли закон о стабилизации квартплаты, то есть о фактическом замораживании цен на время непрерывного проживания каждого съемщика. В результате застройщикам стало невыгодно строить, а домовладельцам — сдавать, возник острый дефицит, а жилой фонд стал приходить в упадок. Властям пришлось пойти на попятную, хотя элементы регулирования квартплаты действуют в городе до сих пор. Тот факт, что наиболее роскошные и дорогие квартиры теперь исключены из этих правил, делает их строительство особенно рентабельным и еще сильнее обостряет кризис.

Джентрификация, с которой я начал эту печальную повесть, — всего лишь часть проблемы, затрагивающая беднейшие слои городского населения, но и средний класс в стороне не остается. Некоторые экономисты полагают, что замедление выхода из недавнего финансового кризиса вызвано в числе прочего понижением мобильности населения: продажа дома или квартиры в районе промышленного упадка с целью переезда на новое место, где есть подходящие вакансии, сегодня вряд ли покроет покупку другого на этом новом месте — слишком велика разница. И если в Москве люди выходят на митинги против очевидного произвола городских властей, в Нью-Йорке им порой остается возмущаться их беспомощностью.