31.03.2017

Юрий Кузнецов Надо ли сторон­никам свободы поддер­живать борьбу с коррупцией?

Вопрос, вынесенный в заголовок, на первый взгляд выглядит странноватым и противоречащим здравому смыслу. И свобода — хорошо, и отсутствие коррупции — хорошо. Не менее странно звучал бы, например, вопрос «Надо ли любителям вкусной и здоровой пищи избегать уродливой и некачественной одежды?» Разумеется, надо по возможности и питаться хорошо, и одеваться красиво.

Однако в общественных отношениях, политике и этике приходится учитывать такие причинно-следственные связи, которых обычно нет в бытовых ситуациях выбора между разными благами. Взаимоотношения между свободой и проблемой коррупции довольно нетривиальны. Это хорошо видно из аргументации участников нынешней общественной дискуссии, активизировавшейся в связи с новой волной общественных протестов под лозунгами борьбы с коррупцией и казнокрадством.

Несомненно, у поборников свободного рынка, частной собственности и личных свобод (которых я в этой заметке буду для краткости называть «либертарианцами», включая в эту категорию и классических либералов, и собственно либертарианцев) есть целый ряд аргументов в пользу того, чтобы не поддерживать общественные движения, выступающие за борьбу с коррупцией государственных должностных лиц, и даже многие правовые и политические практики, ставящие ее своей целью. Ниже я перечислю наиболее распространенные аргументы такого рода (о степени распространенности я сужу, разумеется, исходя из собственного читательского опыта; систематического количественного контент-анализа я не проводил). Сразу скажу: в основе всех этих доводов лежат совершенно правильные суждения о причинно-следственных связях и точные наблюдения, касающиеся общества и человеческого поведения.

Соблазны перераспределения

Во-первых, есть аргумент, связанный с самой природой коррупции в государстве. Совершенно понятно, что сама возможность коррупции и казнокрадства связана с наличием регулятивных полномочий государства и государственной собственности. Если государственный чиновник обладает административными полномочиями что-либо запрещать или предписывать (в экономической сфере, но не только), то в силу этого он оказывается в позиции потенциального продавца своего рода услуг (чаще всего формально незаконных, но не обязательно), связанных с принятием тех или иных регулятивных норм или с применением законов или подзаконных актов в том или ином конкретном случае. У него возникает очень сильный соблазн продавать эти услуги заинтересованным сторонам, а у заинтересованных сторон — покупать их. Распределение льгот и квот, принятие технических регламентов или отраслевых регулятивов и т.д. всегда порождает выигравших и проигравших. И у тех, кто может выиграть или проиграть от таких решений, есть стимул предложить чиновнику, принимающему решение, соответствующую взятку, поделившись выгодой от решения в свою пользу. Поэтому чем больше регулирования — тем больше коррупции, если только государство не населено светлыми ангелами Божьими, а таких государств пока в истории не наблюдалось.

То же самое касается казнокрадства. Чем больше государство имеет собственности и чем больше доходов оно перераспределяет через бюджет, тем больше возможностей у чиновников распоряжаться этим имуществом и деньгами к собственной выгоде, как путем прямого казнокрадства, так и путем «откатов», то есть сочетания казнокрадства со взяточничеством.

Если государство фактически контролирует бо́льшую часть экономики, перераспределяет через бюджет половину национального дохода и обременяет экономику огромным и постоянно растущим объемом регулирования и административного контроля, то «борьба с коррупцией» превращается в бессмысленное мероприятие. Замена одних начальников на других означает просто замену одних воров на других. «Повышение прозрачности» приводит просто к изменению и усложнению форм коррупции и к усилению коррупционного бремени на экономику, так как растущие затраты на обход и нейтрализацию норм, направленных на повышение прозрачности, нужно за счет чего-то покрывать. «Усиление контроля» приводит к разрастанию чиновничьего аппарата, а значит, к созданию все новых и новых возможностей для коррупции.

Все сказанное означает, что лозунг борьбы с коррупцией, если рассматривать его с точки зрения задачи движения к свободному (или более свободному) обществу, совершенно бессмыслен, а то и прямо деструктивен. Без радикального сокращения объемов государственного регулирования и перераспределения и без признания обществом необходимости такого сокращения борьба с коррупцией просто-напросто бесплодна: на месте одной отрубленной головы вырастает новая, причем зачастую не одна. Поэтому поддержка антикоррупционного движения точно так же бессмысленна и даже вредна, так как отвлекает силы и внимание от действительно важных вещей. Люди, борющиеся с коррупцией, могут пребывать в плену иллюзии, что победа над ней — вопрос политической воли (до сих пор мало боролись!) или законодательно-административной техники (надо принять новые законы и создать контролирующие органы!), в то время как подлинный корень коррупции — в чрезмерных полномочиях государства.

Защита слабого в столкновении с Левиафаном

Во-вторых — и этот довод является отчасти логическим продолжением первого, — запретительно-разрешительные и перераспределительные действия государства сами по себе наносят ущерб членам общества; большинству — сразу, и всем — в долгосрочной перспективе. Поэтому даже если какие-то из мероприятий по борьбе с коррупцией будут успешны, с большой вероятностью они нанесут ущерб ни в чем не повинным людям либо оставят их без защиты перед лицом левиафана.

Яркий пример, касающийся повседневной жизни, — так называемые «антисанкции», продуктовое эмбарго, наложенное на продовольственный импорт из некоторых стран, осмелившихся противодействовать российской агрессии против Украины. Понятно, что с помощью коррупции некоторые импортеры могли бы обходить эти ограничения и ввозить некоторое количество «запрещенки» в Россию (и, надеюсь, они действительно это делают). Такая коррупция приносила бы прямую пользу большинству российских жителей, так как защищала бы их от грабительских действий государства. Хотя она была бы невыгодна некоторому количеству связанных с правительством сельхозпроизводителей и части работников этих предприятий, в долгосрочном плане она принесла бы пользу и им, так как сделала бы их потенциальных покупателей богаче.

Другой пример такой «защитной коррупции» — это защита от уголовных и административных репрессий. Например, когда рабочий-иммигрант или просто случайный прохожий откупается взяткой от милиционера, придравшегося к тому, что у того нет при себе документов, он тем самым избегает гораздо больших неприятностей, порождаемых репрессивным и несправедливым законодательством. Это самый чистый пример «коррупции как оружия слабых», вынужденных противостоять несправедливому и репрессивному государству.

С этой точки зрения борьба с коррупцией — это борьба за то, чтобы несправедливые и вредные действия государства осуществлялись более эффективно, чтобы оно могло творить еще больше несправедливости и наносить еще больше ущерба.

Отнять и поделить по-другому

В-третьих, обычно коррупционеры и казнокрады — по крайней мере те, которые вызывают наибольший гнев, — это богатые люди. Соответственно, коррупция отчасти (или даже в основном) может восприниматься как некая разновидность несправедливого распределения доходов и богатств. Напрашивающееся решение проблемы — изменить способ распределения благ, то есть отнять, но перераспределить как-нибудь по-другому. Поэтому в любом антикоррупционном движении естественно присутствует тенденция к уравнительному перераспределению, элемент ненависти к богатству как таковому. А отсюда уже полшага до левого популизма и даже социализма со всеми вытекающими последствиями.

Разумеется, такая эволюция движения не предрешена, но тяготение в эту сторону неизбежно. И уж в любом случае требования распределительной справедливости не имеют ничего общего с движением к свободе — то есть свободному рынку, частной собственности и личным свободам. Реализация таких требований предполагает не расширение, а ограничение свободы, конфискацию части имущества и т.д. В политической практике разделить требования возврата наворованного в казну и частичной национализации очень трудно, учитывая, что в сильно зарегулированной, огосударствленной и коррумпированной экономике честный бизнес, строго говоря, невозможен, а потому в принципе можно найти основания для полной и частичной конфискации практически всех состояний, превышающих уровень среднего работника.

Таким образом, реализация программы антикоррупционного движения всегда связана с риском нового передела собственности и доходов с помощью государственного насилия. Это не обязательно будет так, но риск есть, и серьезный.

Тактический союз?

Все вышесказанное представляет собой весьма сильные аргументы против того, чтобы либертарианцы поддерживали движения, ставящие своей главной целью борьбу с коррупцией. Политэкономическая логика антикоррупционной борьбы естественным образом ведет движение к ложным целям и содержит в себе риск «срыва» в радикальную левизну и даже социализм.

Тем не менее есть аргумент и за такую поддержку, по крайней мере в конкретных российских условиях. Пока в стране существует нынешний режим, никакое движение в сторону более свободного общества невозможно — как в целом, так и, скорее всего, на уровне частичных реформ в отдельных сферах (думаю, этот тезис здесь не имеет смысла обосновывать ввиду его очевидности). Но любое оппозиционное и последовательное антикоррупционное движение объективно расшатывает путинскую систему. Любое ослабление режима, тем более его радикальный демонтаж, открывает окно возможностей для изменений, в том числе в сторону большей свободы.

Кстати, наша страна это уже проходила. Напомню, что Ельцин начинал в 1987–1988 году с лозунга «борьбы с привилегиями», то есть с апелляции к эгалитаристскому аспекту коммунистической идеологии, и во многом благодаря этому консолидировал движение в свою поддержку. А кончилось все это демонтажом СССР и социалистической системы и периодом существенно большей свободы. Даже «неосоветский реванш» Путина не привел к восстановлению «советизма». Точно так же, если антикоррупционное движение приведет к демонтажу неосоветской системы нынешней РФ, это само по себе уже будет достаточно серьезным выигрышем для сторонников свободы. Почему бы тогда его не поддержать на нынешнем этапе?

Этот аргумент выглядит достаточно убедительным с точки зрения политической тактики. Но, как ни крути, такая поддержка будет компромиссом, временным отказом от того, чтобы в первую очередь исходить из своих принципов. Можно привести много исторических примеров, когда такие компромиссы оказывались бесплодными, а то и прямо вредили главному делу.

Данный довод не будет убедительным для многих либертарианцев, и в этом их можно понять. Существуют ли аргументы более глубокого, принципиального уровня?

Я думаю, что по крайней мере один такой есть.

Свободное общество — это когда все по-честному

В последние дни многие комментаторы говорят о том, что слово «коррупция» имеет два значения. В первом, так сказать, техническом смысле оно означает казнокрадство, взяточничество, использование служебного положения в личных целях и т.п., совершаемые государственными должностными лицами. Во втором, более старом, исконном смысле оно означает моральное разложение государства и общества (создающее, в свою очередь, идеальные условия для распространения взяточничества, казнокрадства и т.д.). За этим семантическим наблюдением стоит важная мысль.

Может ли существовать свободное общество — то есть то, в котором господствуют и защищены свобода контрактов (рынок), частная собственность и личные свободы, — в условиях коррупции во втором смысле? Думаю, что нет.

Во-первых, если в обществе воровство и лжесвидетельство считаются признаваемой и одобряемой нормой, никакой аппарат принуждения, никакие суды, полиция или «частные охранные компании» не смогут защитить собственность и свободу.

Во-вторых, в таком обществе вообще не могут существовать суд и полиция (или «частные охранные компании») в общепризнанном смысле слова, а могут существовать только разнокалиберные «корпорации воров и разбойников». В коррумпированном обществе не существует такой вещи, как «энфорсмент».

Одним словом, если сформулировать предельно жестко, в обществе, населенном ворами и лжецами, не может быть никаких личных свобод частной собственности, соблюдения контрактов. Свободное общество всем приносит выгоду, но в его фундаменте лежит честность.

Если учесть это соображение, то у либертарианцев появляются и принципиальные основания для поддержки антикоррупционных движений или для образования коалиций с ними. В той мере, в какой общественная борьба с коррупцией способствует формированию более честного общества, она может создавать предпосылки и для расширения свободы. Пусть даже это проявится не сразу, а лишь на каком-то более позднем этапе освобождения. В конце концов, даже донести свои идеи о свободе до других людей можно только в том случае, если с ними существует взаимное доверие, а доверие создается честностью и противоположно коррупции (моральной порче).

Конечно, приведенных рассуждений недостаточно, чтобы определить конкретные условия и формы поддержки антикоррупционного движения (или даже участия в нем), которые были бы целесообразны и совместимы с принципами свободы. Но это уже отдельный разговор.